Портрет, пейзаж и интерьер

Как строить твой портрет, дородное палаццо?  
Втесалс гость Коринф в дорический портал.  
Стесняет сброд колонн лепнины опояска.  
И зодчий был широк, и каменщик приврал.  
Меж нами сходство есть, соитье розных родин.  
Лишь глянет кто-нибудь, желая угадать,  
в какой из них рожден наш многосущий ордер,-  
разгадке не нужна во лбу седьмая пядь.  
Собратен мне твой бред, но с наипущей лаской  
пойду и погляжу, поглажу, назову:  
мой тайный, милый мой, по кличке «мой миланский»,  
гераневый балкон — на пруд и на зарю.  
В окне — карниз и фриз, и бабий бант гирлянды.  
Вид гипса — пучеглаз и пялиться горазд  
на зрителя. Пора наведаться в герани.  
Как в летке пыл и гул, должно быть, так горят.  
За ели западал сплав ржавчины и злата.  
Оранжевый? Жаркой? Прикрас не обновил  
красильщик ни один, и я смиренно знала:  
прилипчив и линюч эпитет-анилин.  
Но есть перо, каким миг бытия врисован  
в природу — равный ей. Зарю и пруд сложу  
с очнувшейся строкой и, по моим резонам,  
«мой Бунинский балкон» про мой балкон скажу.  
Проверить сей туман за Глухово ходила.  
А там стоял туман. Стыл островерхий лес.  
Все — вотчина моя. Родимо и едино:  
Тамань — там была, и сям была — Елец.  
Прости, не прогони, приют порочных таинств.  
Когда растет сентябрь, то ластясь, то клубясь,  
как жалко я спешу, в пустых полях скитаясь,  
сокрыться в мощный плюш и дряблый алебастр.  
Как я люблю витраж, чей яхонт дважды весел,  
как лал и как сапфир, и толстый барельеф,  
куда не львиный твой, не родовитый вензель  
чванливо привнесен и выпячен: «эЛь эФ».  
Да, есть и желтизна. Но лишь педант архаик  
предтечу помянет, названье огласит.  
В утайке недр земных и словарей сохранен  
сородич не цветка, а цвета: гиацинт.  
Вот схватка и союз стекла с лучом закатным.  
Их выпечка лежит объемна и прочна.  
Охотится ладонь за синим и за алым,  
и в желтом вязнет взор, как алчная пчела.  
Пруд-изумруд причтет к сокровищам шкатулка.  
Сладчайшей из добыч пребудет вольный парк,  
где барышня веков читает том Катулла,  
как бабочка веков в мой хлороформ попав.  
Там, где течет ковер прозрачной галереи,  
бюст-памятник забыл: зачем он и кому.  
Старинные часы то плач, то говоренье  
мне шлют, учуяв шаг по тихому ковру.  
Пред входом во дворец — мыслителей арена.  
Где утренник младой куртины разорил,  
не снизошедший знать Палладио Андреа,  
под сень враждебных чар вступает русофил.  
Чем сумерки сплошней, тем ближе италиец,  
что в тысяча пятьсот восьмом году рожден  
в семье ди Пьетро. У, какие затаились  
до времени красы базилик и ротонд.  
Отчасти, дом, и ты — Палладио обитель.  
В тот хрупкий час, когда темно, но и светло,  
Виченца — дл нее обочин путь обычен —  
вовсельником вжилась в заглушное село.  
И я туда тащусь, не тщась дойти до места.  
Возлюбленное мной — чем дале, тем сильней.  
Укачана ходьбой, как дремою дормеза,  
задумчивость хвалю возницы и коней.  
Десятый час едва — без малой зги услада.  
Возглавие аллей — в сиянье и в жару.  
Во все свои огни освещена усадьба,  
столетие назад, а еще живу.  
Радушен франт-фронтон. Осанисты колонны.  
На сходбище теней смотрю из близкой тьмы.  
Строения черты разумны и холены.  
Конечно, не вполне — да восвоясях мы.  
Кто лалы расхватал, тот времени подмену  
присвоит, повлачит в свой ветреный сусек.  
Я знаю: дальше что, и потому помедлю,  
пока не лязгнет век — преемник и сосед.  
Я стала столь одна, что в разноляпье дома,  
пригляда не страшась, гуляет естество.  
Скульптуры по ночам гримасничает догма.  
Эклектика блазнит. Пожалуй, вот и все.  

❉❉❉❉

1956  

❉❉❉❉

Категории стихотворения ✍Белла Ахмадулина: Портрет, пейзаж и интерьер
×