Легенды и поэмы

Взлелеянный в тиши чертога золотого,  
Царевич никогда не видел мук и слез,  
Про зло не говорил никто ему ни слова,  
И знал он лишь одно о силе черных гроз,  
Что после них в саду свежее пурпур роз.  
Он молвил раз: «Отец, мешает мне ограда  
Смотреть, куда летят весною журавли,  
Мне хочется узнать, что там, за дверью сада,  
Мне что-то чудится волшебное вдали…  
Пусти меня туда!..» И двери отворились,  
И, светлый, радостный, едва блеснул восход,  
Царевич выехал на север из ворот.  
Из шелка веера и зонтики склонились,  
Гремела музыка, и амброй дорогой  
Кропили путь его, как свежею росой.  
Но вдруг на улице, усеянной цветами,  
В ликующей толпе он видит, как старик  
С дрожащей головой, с потухшими очами  
На ветхую клюку беспомощно поник.  
И конюха спросил царевич изумленный:  
«О что с ним?. Взор его мне душу леденит…  
Как страшен бледный лик и череп обнаженный.  
Беги ему помочь!..» Но конюх говорит:  
«Помочь ему нельзя: то старость роковая,  
С тех пор, как потерял он юность и красу,  
Покинутый людьми, живет он, угасая,  
Забыт и одинок, как старый пень в лесу.  
Таков удел земной!..» – «О, если так, – довольно,  
Не надо музыки и песен, и цветов.  
Домой, скорей домой!.. Мне тягостно и больно  
Смотреть на счастие бессмысленных глупцов.  
Как могут жить они, любить и веселиться,  
Когда спасенья нет от старости седой;  
И стоит ли желать и верить, и стремиться,  
Когда вся жизнь – лишь бред! Домой, скорей домой!..»  
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,  
Царевич выехал на полдень из ворот.  
Душистой влагою пропитанные ткани  
Над пыльной улицей раскинули навес,  
Светился золотом в дыму благоуханий  
Хоругвий и знамен колеблющийся лес.  
Но в праздничной толпе, что весело шумела,  
Забытый, брошенный им встретился больной.  
И пес ему в пыли на ранах лижет гной,  
И в струпьях желтое, измученное тело  
От холода дрожит, меж тем как знойный бред  
Зрачки воспламенил, и юноша несмело  
Спросил о нем раба, и раб ему в ответ:  
«Недуг сразил его: мы немощны и хрупки,  
Как стебли высохшей травы: недуг – везде,  
В лобзаньях женщины и в пенящемся кубке,  
В прозрачном воздухе, и пище, и воде!..»  
И юноша в ответ: «О горе! жизнь умчится!  
Как детская мечта, как тень от облаков,  
И вот, где цель борьбы, усилий и трудов,  
И вот, во что краса и юность превратится!..  
О горе, горе нам!..» И бледный и немой  
Вернулся в свой чертог царевич молодой.  
Семь дней прошло, и вновь, едва блеснул восход,  
Царевич выехал на запад из ворот.  
Гирлянды жемчуга таинственно мерцали,  
И дети лепестки раздавленных цветов  
За колесницею с любовью подымали,  
И девы, падая у ног коней, лобзали  
На мягком пурпуре разостланных ковров  
Глубокие следы серебряных подков.  
Но вдруг пред ним – мертвец: без страха, без надежды,  
Окутан саваном и холоден, и нем —  
В недоумении сомкнувшиеся вежды  
Он в небо обратил, чтобы спросить: зачем?  
Рыдали вкруг него – отец, жена и братья,  
И волосы рвала тоскующая мать,  
Но слышать не хотел он ласки и проклятья,  
На жаркие мольбы не мог он отвечать.  
И юноша спросил в мучительной тревоге:  
«Ужель не слышит он рыдающую мать,  
Зачем уста его так холодны и строги?.»  
Слуга ему в ответ: «Он мертв, он навсегда  
Ушел от нас, ушел неведомо куда,  
В какой-то чуждый мир, безвестный и далекий.  
И яму выроют покойнику в земле,  
Он будет там лежать в сырой, холодной мгле,  
Без помыслов, без чувств, забытый, одинокий,  
И черви труп съедят, и от того, кто жил,  
Исполненный огня, любви, надежд и страха,  
Останется лишь горсть покинутого праха.  
Потом умрут и те, кто так его любил,  
Кто ныне гроб его со скорбью провожают,  
За листьями листы под вьюгой улетают —  
И люди за людьми под бурею времен.  
Вся жизнь – о гибнущих один лишь стон печальный,  
Весь мир – лишь шествие великих похорон,  
И солнце вечное – лишь факел погребальный!..»  
И юноша молчал, и бледный, как мертвец,  
Без ропота, без слез вернулся во дворец.  
Как в нору зверь больной, настигнутый врагами,  
Бежал он от людей и в темном уголке  
К колонне мраморной припал в немой тоске  
Пылающим лицом с закрытыми глазами,  
Забыв себя и мир, забыв причину мук,  
Лежал, не двигаясь – бесчувственный, безмолвный…  
Ночные сумерки плывут, плывут, как волны,  
И все темней, темней становится вокруг…  
С тех пор промчались дни; однажды, в час вечерний  
Царевич вышел в степь; без свиты и рабов,  
Один среди камней и запыленных терний  
Глядел он на зарю, глядел без прежних снов  
На дальние гряды темневших облаков.  
И вдруг он увидал: по меркнущей дороге  
В смиренной простоте идет к нему старик:  
В приветливых чертах – ни горя, ни тревоги,  
И тихой благостью спокойно дышит лик.  
Он не был мудрецом, учителем, пророком,  
Простым поденщиком он по миру бродил,  
Не в древних письменах, не в книгах находил,  
А в сердце любящем, свободном и широком —  
Все то, что о добре он людям говорил.  
Одежда грубая, котомка за плечами  
И деревянный ковш – вот все, чем он владел,  
Но, дружный с волею, пустыней и цветами,  
На пышные дворцы он с жалостью глядел.  
С открытой головой, под звездной ширью неба  
Ночует он в степи и не боится гроз,  
Он пьет в лесных ключах, он сыт лишь коркой хлеба;  
Не страшны для него ни солнце, ни мороз,  
Ни муки, ни болезнь, ни злоба, ни гоненья.  
Он жаждет одного: утешить, пожалеть,  
Помочь – без дум, без слов и разделить мученья,  
И одинокого любовью отогреть.  
Он весь был жалостью и жгучим состраданьем  
К животным, париям, злодеям и рабам,  
Ко всем страдающим, покинутым созданьям,  
Он их любил, как брат, за что – не зная сам.  
Он понял их нужду, он плакал их слезами,  
Учил простых людей и делал все, что мог,  
Страдал и жил, как все, не жалуясь на рок,  
И в будничной толпе работал с бедняками.  
Как удивился он – веселый, простодушный —  
Из уст царевича услышав детский бред,  
Что верить нечему, что в жизни цели нет,  
Что человек – лишь зверь порочный и бездушный.  
Меж тем как пламенный мечтатель говорил,  
Качал он головой с улыбкой добродушной  
И с кроткой жалостью одно ему твердил,  
Не внемля ничему: «О, если б ты любил!..»  
И от него ушел царевич раздраженный,  
Озлобленный, больной вернулся он в чертог,  
На ложе бросился, но задремать не мог,  
И кто-то в тишине холодной и бессонной  
Упрямо на ухо твердил ему, твердил  
Безумные слова: «О, если б ты любил!..»  
Тогда он встал, взглянул на блещущие вазы,  
На исполинский ряд порфировых столбов  
С кариатидами изваянных слонов,  
На груды жемчуга, и пурпур, и алмазы,  
И стыд проснулся в нем, к лицу во тьме ночной  
Вся кровь прихлынула горячею волной:  
«Как в этой роскоши, не видев слез и муки,  
Я жизнь дерзнул назвать ничтожной и пустой,  
Чтоб, не трудясь, сложить изнеженные руки,  
Владея разумом и силой молодой!..  
Как будто мог понять я смысл и цель вселенной,  
Больное, глупое, несчастное дитя,  
Без веры, без любви решал я дерзновенно  
Вопросы вечные о тайнах бытия.  
А за стеной меж тем – все громче крик и стоны,  
И холодно взирал я с высоты моей,  
Как там во тьме, в крови теснятся миллионы  
Голодных, гибнущих, истерзанных людей.  
На ложе золотом, облитый ароматом,  
Смотрел, как тысячи измученных рабов  
Трудились для меня под тяжестью оков,  
Упитанный вином, пресыщенный развратом,  
Я гордо спрашивал: «Как могут жить они,  
Влача позорные, бессмысленные дни?»  
Но прочь отсюда, прочь!.. Душе пора на волю —  
Туда, к трудящимся, смиренным и простым,  
О, только б разделить их сумрачную долю,  
И слиться, все забыв, с их горем вековым!  
О, только б грудь стыдом бесплодно не горела,  
Последним воином погибну я в борьбе,  
Чтоб жизнь отдать любви, я выберу себе  
Глухое, темное, неведомое дело.  
Не думать о себе, не спрашивать: зачем?  
На муки и на смерть пойти, не размышляя,  
О, лишь тогда в любви, в простой любви ко всем  
Я счастье обрету, от счастья убегая!»  

❉❉❉❉

1887  

❉❉❉❉

Категории стихотворения ✍Дмитрий Мережковский: Легенды и поэмы
×