Из школьной антологии

1. Э. Ларионова  

❉❉❉❉

Э. Ларионова. Брюнетка. Дочь  
полковника и машинистки. Взглядом  
напоминала взгляд на циферблат.  
Она стремилась каждому помочь.  
Однажды мы лежали рядом  
на пляже и крошили шоколад.  
Она сказала, поглядев вперед,  
туда, где яхты не меняли галса,  
что если я хочу, то я могу.  
Она любила целоваться. Рот  
напоминал мне о пещерах Карса.  
Но я не испугался.  
Берегу  
воспоминанье это, как трофей,  
уж на каком-то непонятном фронте  
отбитый у неведомых врагов.  
Любитель сдобных баб, запечный котофей,  
Д. Куликов возник на горизонте,  
на ней женился Дима Куликов.  
Она пошла работать в женский хор,  
а он трубит на номерном заводе.  
Он — этакий костистый инженер…  
А я все помню длинный коридор  
и нашу свалку с нею на комоде.  
И Дима — некрасивый пионер.  

❉❉❉❉

Куда все делось? Где ориентир?  
И как сегодня обнаружить то, чем  
их ипостаси преображены?  
В ее глазах таился странный мир,  
еще самой ей непонятный. Впрочем,  
не понятый и в качестве жены.  
Жив Куликов. Я жив. Она — жива.  
А этот мир — куда он подевался?  
А может, он их будит по ночам?.  
И я все бормочу свои слова.  
Из-за стены несутся клочья вальса,  
и дождь шумит по битым кирпичам…  

❉❉❉❉

2. О. Поддобрый  

❉❉❉❉

Олег Поддобрый. У него отец  
был тренером по фехтованью. Твердо  
он знал все это: выпады, укол.  
Он не был пожирателем сердец.  
Но, как это бывает в мире спорта,  
он из офсайда забивал свой гол.  
Офсайд был ночью. Мать была больна,  
и младший брат вопил из колыбели.  
Олег вооружился топором.  
Вошел отец, и началась война.  
Но вовремя соседи подоспели  
и сына одолели вчетвером.  

❉❉❉❉

Я помню его руки и лицо,  
потом — рапиру с ручкой деревянной:  
мы фехтовали в кухне иногда.  
Он раздобыл поддельное кольцо,  
плескался в нашей коммунальной ванной…  
Мы бросили с ним школу, и тогда  
он поступил на курсы поваров,  
а я фрезеровал на «Арсенале».  
Он пек блины в Таврическом саду.  
Мы развлекались переноской дров  
и продавали елки на вокзале  
под Новый Год.  
Потом он, на беду,  
в компании с какой-то шантрапой  
взял магазин и получил три года.  
Он жарил свою пайку на костре.  
Освободился. Пережил запой.  
Работал на строительстве завода.  
Был, кажется, женат на медсестре.  
Стал рисовать. И будто бы хотел  
учиться на художника. Местами  
его пейзажи походили на —  
на натюрморт. Потом он залетел  
за фокусы с больничными листами.  
И вот теперь — настала тишина.  
Я много лет его не вижу. Сам  
сидел в тюрьме, но там его не встретил.  
Теперь я на свободе. Но и тут  
нигде его не вижу.  
По лесам  
он где-то бродит и вдыхает ветер.  
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт  
не приняли его, и он исчез.  
Как Дед Мороз, успев переодеться.  
Надеюсь, что он жив и невредим.  
И вот он возбуждает интерес,  
как остальные персонажи детства.  
Но больше, чем они, невозвратим.  

❉❉❉❉

3. Т. Зимина  

❉❉❉❉

Т. Зимина, прелестное дитя.  
Мать — инженер, а батюшка — учетчик.  
Я, впрочем, их не видел никогда.  
Была невпечатлительна. Хотя  
на ней женился пограничный летчик.  
Но это было после. А беда  
с ней раньше приключилась. У нее  
был родственник. Какой-то из райкома.  
С машиною. А предки жили врозь.  
У них там было, видимо, свое.  
Машина — это было незнакомо.  
Ну, с этого там все и началось.  
Она переживала. Но потом  
дела пошли как будто на поправку.  
Вдали маячил сумрачный грузин.  
Но вдруг он угодил в казенный дом.  
Она же — отдала себя прилавку  
в большой галантерейный магазин.  
Белье, одеколоны, полотно  
— ей нравилась вся эта атмосфера,  
секреты и поклонники подруг.  
Прохожие таращатся в окно.  
Вдали — Дом Офицеров. Офицеры,  
как птицы, с массой пуговиц, вокруг.  

❉❉❉❉

Тот летчик, возвратившись из небес,  
приветствовал ее за миловидность.  
Он сделал из шампанского салют.  
Замужество. Однако в ВВС  
ужасно уважается невинность,  
возводится в какой-то абсолют.  
И этот род схоластики виной  
тому, что она чуть не утопилась.  
Нашла уж мост, но грянула зима.  
Канал покрылся коркой ледяной.  
И вновь она к прилавку торопилась.  
Ресницы опушила бахрома.  
На пепельные волосы струит  
сияние неоновая люстра.  
Весна — и у распахнутых дверей  
поток из покупателей бурлит.  
Она стоит и в сумрачное русло  
глядит из-за белья, как Лорелей.  

❉❉❉❉

4. Ю. Сандул  

❉❉❉❉

Ю. Сандул. Добродушие хорька.  
Мордашка, заострявшаяся к носу.  
Наушничал. Всегда — воротничок.  
Испытывал восторг от козырька.  
Витийствовал в уборной по вопросу,  
прикалывать ли к кителю значок.  
Прикалывал. Испытывал восторг  
вообще от всяких символов и знаков.  
Чтил титулы и звания, до слЈз.  
Любил именовать себя «физорг».  
Но был старообразен, как Иаков,  
считал своим бичем фурункулез.  
Подвержен был воздействию простуд,  
отсиживался дома в непогоду.  
Дрочил таблицы Брадиса. Тоска.  
Знал химию и рвался в институт.  
Но после школы загремел в пехоту,  
в секретные подземные войска.  

❉❉❉❉

Теперь он что-то сверлит. Говорят,  
на «Дизеле». Возможно и неточно.  
Но точность тут, пожалуй, ни к чему.  
Конечно, специальность и разряд.  
Но, главное, он учится заочно.  
И здесь мы приподнимем бахрому.  
Он в сумерках листает «Сопромат»  
и впитывает Маркса. Между прочим,  
такие книги вечером как раз  
особый источают аромат.  
Не хочется считать себя рабочим.  
Охота, в общем, в следующий класс.  

❉❉❉❉

Он в сумерках стремится к рубежам  
иным. Сопротивление металла  
в теории приятнее. О да!  
Он рвется в инженеры, к чертежам.  
Он станет им, во что бы то ни стало.  
Ну, как это… количество труда,  
прибавочная стоимость… прогресс…  
И вся эта схоластика о рынке…  
Он лезет сквозь дремучие леса.  
Женился бы. Но времени в обрез.  
И он предпочитает вечеринки,  
случайные знакомства, адреса.  

❉❉❉❉

«Наш будущий — улыбка — инженер».  
Он вспоминает сумрачную массу  
и смотрит мимо девушек в окно.  
Он одинок на собственный манер.  
Он изменяет собственному классу.  
Быть может, перебарщиваю. Но  
использованье класса напрокат  
опаснее мужского вероломства.  
— Грех молодости. Кровь, мол, горяча. —  
я помню даже искренний плакат  
по поводу случайного знакомства.  
Но нет ни диспансера, ни врача  
от этих деклассированных, чтоб  
себя предохранить от воспаленья.  
А если нам эпоха не жена,  
то чтоб не передать такой микроб  
из этого — в другое поколенье.  
Такая эстафета не нужна.  

❉❉❉❉

5. А. Чегодаев  

❉❉❉❉

А. Чегодаев, коротышка, врун.  
Язык, к очкам подвешенный. Гримаса  
сомнения. Мыслитель. Обожал  
касаться самых задушевных струн  
в сердцах преподавателей — вне класса.  
Чем покупал. Искал и обнажал  
пороки наши с помощью стенной  
с фрейдистским сладострастием (границу  
меж собственным и общим не провесть).  
Родители, блистая сединой,  
доили знаменитую таблицу.  
Муж дочери создателя и тесть  
в гостиной красовались на стене  
и взапуски курировали детство  
то бачками, то патлами брады.  
Шли дни, и мальчик впитывал вполне  
полярное величье, чье соседство  
в итоге принесло свои плоды.  

❉❉❉❉

Но странные. А впрочем, борода  
верх одержала (бледный исцелитель  
курсисток русских отступил во тьму):  
им овладела раз и навсегда  
романтика больших газетных литер.  
Он подал в Исторический. Ему  
не повезло. Он спасся от сетей,  
расставленных везде военкоматом,  
забился в угол. И в его мозгу  
замельтешила масса областей  
познания: Бионика и Атом,  
проблемы Астрофизики. В кругу  
своих друзей, таких же мудрецов,  
он размышлял о каждом варианте:  
какой из них эффектнее с лица.  
Он подал в Горный. Но в конце концов  
нырнул в Автодорожный, и в дисканте  
внезапно зазвучала хрипотца:  
«Дороги есть основа… Такова  
их роль в цивилизации… Не боги,  
а люди их… Нам следует расти…»  
Слов больше, чем предметов, и слова  
найдутся для всего. И для дороги.  
И он спешил их все произнести.  
Один, при росте в метр шестьдесят,  
без личной жизни, в сутолоке парной  
чем мог бы он внимание привлечь?  
Он дал обет, предания гласят,  
безбрачия — на всякий, на пожарный.  
Однако покровительница встреч  
Венера поджидала за углом  
в своей миниатюрной ипостаси —  
звезда, не отличающая ночь  
от полудня. Женитьба и диплом.  
Распределенье. В очереди к кассе  
объятья новых родственников: дочь!  

❉❉❉❉

Бескрайние таджикские холмы.  
Машины роют землю. Чегодаев  
рукой с неповзрослевшего лица  
стирает пот оттенка сулемы,  
честит каких-то смуглых негодяев.  
Слова ушли. Проникнуть до конца  
в их сущность он — и выбраться по ту  
их сторону — не смог. Застрял по эту.  
Шоссе ушло в коричневую мглу  
обоими концами. Весь в поту,  
он бродит ночью голый по паркету  
не в собственной квартире, а в углу  
большой земли, которая — кругла,  
с неясной мыслью о зеленых листьях.  
Жена храпит… о Господи, хоть плачь…  
Идет к столу и, свесясь из угла,  
скрипя в душе и хорохорясь в письмах,  
ткет паутину. Одинокий ткач.  

❉❉❉❉

6. Ж. Анциферова  

❉❉❉❉

Анциферова. Жанна. Сложена  
была на диво. В рубенсовском вкусе.  
В фамилии и имени всегда  
скрывалась офицерская жена.  
Курсант-подводник оказался в курсе  
голландской школы живописи. Да  
простит мне Бог, но все-таки как вещ  
бывает голос пионерской речи!  
А так мы выражали свой восторг:  
«Берешь все это в руки, маешь вещь!»  
и «Эти ноги на мои бы плечи!»  
… Теперь вокруг нее — Владивосток,  

❉❉❉❉

сырые сопки, бухты, облака.  
Медведица, глядящаяся в спальню,  
и пихта, заменяющая ель.  
Одна шестая вправду велика.  
Ложась в постель, как циркуль в готовальню,  
она глядит на флотскую шинель,  
и пуговицы, блещущие в ряд,  
напоминают фонари квартала  
и детство и, мгновение спустя,  
огромный, черный, мокрый Ленинград,  
откуда прямо с выпускного бала  
перешагнула на корабль шутя.  

❉❉❉❉

Счастливица? Да. Кройка и шитье.  
Работа в клубе. Рейды по горящим  
осенним сопкам. Стирка дотемна.  
Да и воспоминанья у нее  
сливаются все больше с настоящим:  
из двадцати восьми своих она  
двенадцать лет живет уже вдали  
от всех объектов памяти, при муже.  
Подлодка выплывает из пучин.  
Поселок спит. И на краю земли  
дверь хлопает. И делается у«же  
от следствий расстояние причин.  

❉❉❉❉

Бомбардировщик стонет в облаках.  
Хорал лягушек рвется из канавы.  
Позванивает горка хрусталя  
во время каждой стойки на руках.  
И музыка струится с Окинавы,  
журнала мод страницы шевеля.  

❉❉❉❉

7. А. Фролов  

❉❉❉❉

Альберт Фролов, любитель тишины.  
Мать штемпелем стучала по конвертам  
на почте. Что касается отца,  
он пал за независимость чухны,  
успев продлить фамилию Альбертом,  
но не видав Альбертова лица.  

❉❉❉❉

Сын гений свой воспитывал в тиши.  
Я помню эту шишку на макушке:  
он сполз на зоологии под стол,  
не выяснив отсутствия души  
в совместно распатроненной лягушке.  
Что позже обеспечило простор  

❉❉❉❉

полету его мыслей, каковым  
он предавался вплоть до института,  
где он вступил с архангелом в борьбу.  
И вот, как согрешивший херувим,  
он пал на землю с облака. И тут-то  
он обнаружил под рукой трубу.  

❉❉❉❉

Звук — форма продолженья тишины,  
подобье развивающейся ленты.  
Солируя, он скашивал зрачки  
на раструб, где мерцали, зажжены  
софитами, — пока аплодисменты  
их там не задували — светлячки.  

❉❉❉❉

Но то бывало вечером, а днем —  
днем звезд не видно. Даже из колодца.  
Жена ушла, не выстирав носки.  
Старуха-мать заботилась о нем.  
Он начал пить, впоследствии — колоться  
черт знает чем. Наверное, с тоски,  

❉❉❉❉

с отчаянья — но дьявол разберет.  
Я в этом, к сожалению, не сведущ.  
Есть и другая, кажется, шкала:  
когда играешь, видишь наперед  
на восемь тактов — ампулы ж, как светочь  
шестнадцать озаряли… Зеркала  

❉❉❉❉

дворцов культуры, где его состав  
играл, вбирали хмуро и учтиво  
черты, экземой траченые. Но  
потом, перевоспитывать устав  
его за разложенье колектива,  
уволили. И, выдавив: „говно!“  

❉❉❉❉

он, словно затухающее „ля“,  
не сделав из дальнейшего маршрута  
досужих достояния очес,  
как строчка, что влезает на поля,  
вернее — доводя до абсолюта  
идею увольнения, исчез.  

❉❉❉❉

 

Второго января, в глухую ночь,  
мой теплоход отшвартовался в Сочи.  
Хотелось пить. Я двинул наугад  
по переулкам, уходившим прочь  
от порта к центру, и в разгаре ночи  
набрел на ресторацию „Каскад“.  

❉❉❉❉

Шел Новый Год. Поддельная хвоя  
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился  
грузинский сброд, поющий „Тбилисо“.  
Везде есть жизнь, и тут была своя.  
Услышав соло, я насторожился  
и поднял над бутылками лицо.  

❉❉❉❉

»Каскад\» был полон. Чудом отыскав  
проход к эстраде, в хаосе из лязга  
и запахов я сгорбленной спине  
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;  
и страшная, чудовищная маска  
оборотилась медленно ко мне.  

❉❉❉❉

Сплошные струпья. Высохшие и  
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,  
нетронутые струпьями, и взгляд  
принадлежали школьнику, в мои,  
как я в его, косившему тетради  
уже двенадцать лет тому назад.  

❉❉❉❉

«Как ты здесь оказался в несезон?»  
Сухая кожа, сморщенная в виде  
коры. Зрачки — как бе«лки из дупла.  
»А сам ты как?\» «Я, видишь ли, Язон.  
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.  
Моя экзема требует тепла…»  

❉❉❉❉

Потом мы вышли. Редкие огни,  
небес предотвращавшие с бульваром  
слияние. Квартальный — осетин.  
И даже здесь держащийся в тени  
мой провожатый, человек с футляром.  
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».  

❉❉❉❉

Язон? Навряд ли. Иов, небеса  
ни в чем не упрекающий, а просто  
сливающийся с ночью на живот  
и смерть… Береговая полоса,  
и острый запах водорослей с Оста,  
незримой пальмы шорохи — и вот  

❉❉❉❉

все вдруг качнулось. И тогда во тьме  
на миг блеснуло что-то на причале.  
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,  
вдогонку удалявшейся корме.  

❉❉❉❉

И я услышал, полную печали,  
«Высокую-высокую луну».  

❉❉❉❉

1966 — 1969  

❉❉❉❉

Категории стихотворения ✍Иосиф Бродский: Из школьной антологии
×